Спектакль «Кукуруза души моей», поставленный Фаридом Бикчантаевым со вчерашними студентами, а ныне молодыми актёрами Театра Камала – это негромкое, но внятное послание тем, кто до сих пор уверен, что Чехов никогда не станет для татарского театра по-настоящему «своим» автором.

«Кукуруза души моей!» – именно так Антон Чехов обращался в письмах к подруге своей сестры Лидии Мизиновой, которую друзья называли Ликой. Их переписка, длившаяся более десяти лет и положенная в основу инсценировки, – один из самых сложных эпистолярных сюжетов русской литературы. Из писем ясно, что Лика любила Чехова открыто и всерьёз. Он тоже был к ней очень привязан, отвечал нежностью и даже, бывало, ревновал, но всячески избегал решительного объяснения. Их связывали одновременно взаимное притяжение и мучительная недосказанность. Позже эта история отзовется в чеховской «Чайке», а Лика Мизинова станет одним из прототипов Нины Заречной.

Именно это делает особенно очевидной связь «Кукурузы души моей» с предыдущими чеховскими постановками Бикчантаева, и прежде всего с «Чайкой» 1995 года. Тот спектакль тоже рождался как студенческий: Бикчантаев выпускал свой первый актёрский курс в Казанском институте культуры, и успех дипломного спектакля по Чехову оказался таким громким, что постановку перенесли на малую сцену Камаловского театра.

Именно после «Чайки» за Бикчантаевым закрепилась репутация режиссёра, способного соединить европейский психологический театр и национальную сцену, а многие участники того спектакля – Искандер Хайруллин, Фанис Зиганшин, Миляуша Шайхутдинова, Радик Бареев – сегодня являются ведущими мастерами камаловской сцены. В каком-то смысле современный татарский театр вышел из той чеховской «Чайки».

Однако в самом Театре Камала, кажется, предпочитают лишний раз об этом не вспоминать. Здесь все чаще открыто говорят о том, что драматургия Чехова или Шекспира ментально и стилистически расходится с ожиданиями основной камаловской публики, которая эмоционально откликается только на своих национальных авторов.

В наше суперпрагматичное время, когда стабильность театра напрямую зависит от вкусовых предпочтений платежеспособных зрителей, такая позиция вполне понятна. Да и Шекспир от этого, разумеется, не перестанет быть Шекспиром. Но актёрская профессия устроена иначе: без чеховской школы внутреннего действия воспитать хорошего драматического артиста практически невозможно.

Нынешняя постановка по Чехову стала дипломной работой выпускников мастерской Фарида Бикчантаева в Казанском театральном училище, а после того как молодая актёрская поросль влилась в основную труппу Театра Камала, туда же перекочевала и «Кукуруза души моей».

Спектакль сохранил всю прелесть студийной, экспериментальной работы. Здесь каждому позволено примерить на себя шляпу, пенсне и, как говорится, на собственной шкуре почувствовать, каково это – быть знаменитым беллетристом, в которого самозабвенно, до истерик влюблены все гимназистки. То есть буквально – в спектакле семь Чеховых и столько же Лик Мизиновых. Они выходят на сцену гурьбой «стенка на стенку», и в этой эпистолярной корриде не существует никаких правил: они подсматривают, подслушивают, давят на жалость, снова ссорятся, сжигают мосты и обрушивают друг на друга «пять пудов любви».

Формально это спектакль по письмам, но, по сути, о том, что Чехов не договаривал. О той дистанции, которую он всё время создавал между собой и Ликой. У Чехова развивался туберкулёз, и болезнь уже тогда определяла его самоощущение как человека без будущего.

Если «Чайка» Бикчантаева была спектаклем о молодых людях, которые мучительно ищут любви и пытаются прорваться к новой жизни, то «Кукуруза души моей» обращается к самому источнику этой драмы. Переписка Чехова и Лики Мизиновой – это готовая пьеса, в которой есть все: любовь, слезы, игра и предчувствие смерти.

Между двумя этими постановками есть ещё одна важная связь. Тридцать лет назад Бикчантаев ставил Чехова как молодой режиссёр, который был немногим старше своих учеников. Сегодня он снова работает с молодыми артистами, но уже как состоявшийся мастер, и в каком-то смысле «Кукуруза души моей» – очень личная история, диалог режиссёра с самим собой через Чехова.

Именно Чехов научил театр существовать не только в действии, но и в молчании, не только в конфликте, но и в хрупком ощущении ускользающей жизни. Поэтому любой современный театр – даже спорящий с Чеховым – все равно существует внутри открытой им интонации. Театр без Чехова – как разговор без пауз: слова звучат, артисты выходят, но пропадает самое интригующее – недосказанность.